de te fabula narratur
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:05 

готика

10:54 

ПЛАНЕТА ПАЦИФИСТОВ

Здесь никто не стреляет, иначе на месте умершего образуется черная дыра и всех в нее засасывает.


18:18 

Cерая кружит по комнате, цокая когтями по твердому полу. Цок-цок, цок-цок. Ее бесполезно выкидывать вон – всегда возвращается. Только думаешь, что ее нет, а за спиной – цок-цок. К этому звуку так привыкаешь, что перестаешь замечать вовсе. Однажды просыпаешься утром, а она тут как тут, смотрит на тебя пристально желтыми глазищами. Придавила своей тяжестью, и все – конец – ты влип.

16:53 

СНЫ ДЛЯ ПОЛЕТА.

В далеких зеленых лесах, взмахами рук рассекая время, не переставая слышать им же создаваемый рокочущий гул, летел человек-мотылек. Он был прекрасен и циклопичен. От родителей в наследство достался ему треугольный глаз с влажными мохнатыми ресницами и пара роскошных радужных крыльев, сросшихся с руками подвижными перепонками. Человек-мотылек летел не день и не два и устал. Взмахи рук-крыльев становились все реже, и, наконец, он плавно опустился на безмятежный луг, порыжевший от солнца и муравьев.
Молча, лишенный языка, имеющий лишь голубой раззявленный зев, он перемалывал-пережевывал бело-желтых личинок, в изобилии выползавших из раскрытых пор на его лице. Неприспособленными, кроме как к полетам и рытью земли, руками, он надавливал на трескавшуюся кожу, с наслаждением следя как сегмент за сегментом вылазит прозрачное тельце. Вывалившуюся из багровой трещины личинку поддевал сизым когтем и, нежно-теплую, отправлял в шершавый зев, где, задумчиво смакуя, с неописуемым выражением грусти и запредельного удовольствия, перетирал верхними и нижними пластинами, отмечая каждое шевеление таявшей закуси.
В голове, в темных длинных спутанных волосах, человек-мотылек наощупь находил гроздья вросших в кожу перламутровых раковин и отправлял туда же, в рот. Иногда он забывался и потреблял их слишком много, от чего его мучили резкие боли в желудке. Насытившись, мотылек сворачивался клубочком и засыпал. Ему снились водоемы, большие и маленькие. Человеко-мотыльки резвились в их сине-зеленых водах, поднимая радугу брызг, и на прозрачных глубинах открывали свои прекрасные черные глаза, и в их развевающихся волосах причудливо цвели раковины.
От сошкрябаных раковин в голове оставались раны, ведь белые нити корней прорастали в мозг, создавая симбиотичную ткань, похожую на пожелтевший мрамор. Вытекающий из ран желтый сок, проедая узкие дорожки на щеках, янтарными каплями ложился на траву.
Набравшись сил, мотылек продолжил полет. Но раковины не могли расти вечно. Дыр в голове становилось все больше, а сил меньше. Щеки, лоб, подбородок превратились в почерневшую маску, скомканную и пережеванную снаружи, и ни места, ни питания для личинок не осталось. Нестерпимый зуд в хоботке, пластины, за неимением лучшего перетиравшие друг друга, предупреждали о том, что желудок пуст.
Мотылек стал легок как никогда, и от бессилия он уже не открывал свой единственный глаз. Ориентировался по ощущениям, летел на странный зов, раздававшийся внутри, не зная зачем, но чувствуя, что в этом смутном зове его судьба.
Однажды, тихой лунной ночью человек-мотылек опустился на окно комнаты, в которой безмятежно спала девочка. Ее светлые волосы разметались по подушке, в уголках пухлых губ затаилась мечтательная полуулыбка. Человек-мотылек подлетел поближе, сунул хоботок в спящий разум и выпил все ее сны, прошлые, настоящие и будущие, о которых она не вспомнит ни в это утро, ни в следующее, так, словно их никогда и не было. Ведь много людей на свете никогда не видят их. Влажный глаз мотылька максимально распахнулся, отражая цветной вихрь движущихся картинок, ресницы затрепетали в экстазе. В нем и только были сны для полета.


11:29 

aeterna.ru/test.php?link=tests:26341

Ваше сердце небесно-голубого цвета.
Для малознакомых людей-вы циник,для близких-отчаянный романтик.

16:03 

http://aeterna.ru/test.php

Вашим отражением является Глупец
читать дальше

20:24 

Жара

42 градуса в тени, на солнце столбика термометра не видно, зашкаливает. Утро начинается с головной боли, глаза как плавленные сырки, сауна и снаружи и внутри. От жары заблеванные маршрутки ездят с открытыми дверями, и это ни для кого не спасение. Плешивые старушки и хромые старички давно не выходят на улицу, но в жаренных коробках без кондиционера у них только один выход -умереть.


22:59 

Уже неделю неделю жара дикая и вода леденая. Бодрит )))
Отпуск закончился, пора на больничный идти ;)

18:08 

- Гарри, мы горрим!!!
- Туши конфетными обертками...

10:53 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
13:44 

Вересковая пустошь

Иду по едва заметной тропке, к тому же узкой. Холодный ветер пробирает до костей, сбивает с ног. Сыро. Слевой стороны гора, поросшая вереском, закрывает собой солнце и небо. Только на самом вверху видна нежно-голубая полоса с легкими, быстро проносящимися облаками. От горы пахнет землей. Я иду по ее крутому склону, стараюсь не сорваться. Сухие стебли колят босые ноги, но мне не больно. Справа еще одна гора. В расселине между ними течет река. Из нее торчат мокрые черные камни, как обнаженные позвоночные кости. Пена бьющей о камни воды розовая от крови. По реке плывут трупы, синие, распухшие, их слишком много. Я иду к хижине. Она здесь одна единственная. И я не хочу к ней идти.
В хижине сидит старик. Он в морщинах и темных пятнах, зубы и волосы выпали от старости. Такой высохший, что похож на ожившую мумию. У входа в хижину длинная очередь из зыбких фигур. Очередь медленно втягивается внутрь. Старик пристально смотрит желтыми невидящими глазами. Едва заметно кивает. Дрожащая рука сизым ногтем указывает налево - и вошедший спешит поднятся по землянным ступеням вверх, туда, где светит солнце, где на сколько хватает глаз раскинулась нагретая за день пустошь. Указывет направо - и его помощники бросают беднягу вниз, на острые речные камни, теперь это просто тело.
Старик не видит окружающее, он видит прошлое и будущее. Я не знаю что сделаю в будущем и не помню прошлого, но я не хочу на камни, не хочу в реку трупов, я хочу жить. А расцарапанные ноги сами шаг за шагом несут меня вперед. Мне в затылок дышат идущие следом.

12:40 

Скорпионоовцы//для shadowdancer

Возвращаюсь к скелетам, танцующим на плитке. Чаще всего я вижу именно их. И еще лошадиный череп с впалыми глазницами. Он глазеет на меня улыбкой, вывернутой внутрь, и хочется бежать прочь. Появляется как знак-напоминание, обычно влажный от осевшего на стенах пара и, интересная особенность, одна его глазница чернее другой. А прямо под ногами проплывают парапанковые дирижабли с вращающимися винтовыми лопастями. Их заносит из какого-то параллельного мира. Откуда заносит прекрасных ослепших женщин с узкими белыми бородами, не знаю. А есть еще зеркало времени. Оно заключено в голове, скорее мужской, чем женской, не разберешь, ведь передо мной только череп, как в рентгеновском излучении. Из мозга выходят молнии, почти как из лисички-оборотня. Мозг раскрыт. В нем по ступенькам спускается женщина. Она молода и красива, но, и это происходит всегда, это только видимость, одновременно, словно картинки наслаиваются одна на другую, она стара и полна. И платье – вначале прелестное, меняется на простую коричневую юбку и серый платок. Дальше я не смотрю, мне не хочется смотреть на лохмотья и смерть. Саму лисичку-оборотня, хозяйку ванной, я еще не встречала. Но она здесь, я знаю. Ведь я вижу следы от молний, оставленных ею на холодных кафельных плитах. Когда мне плохо, картины, скрытые в них, начинают водить вокруг хороводы, от их мельтешения кружится голова и становится все хуже и хуже. Они обессиливают меня и невероятно трудно подниматься с белого круга, обычного места обзора. С него все хорошо видно. А главное, скелеты остаются за спиной, а прямо передо мной открывается вид на чудный домик с садиком, спокойный и уютный. Когда я умру, буду в нем жить. Бесконечные звериные профиля вокруг меняются на новые и я не успеваю их запомнить. Это не закончится никогда. А ведь уже пять лет прошло. Прошлое затянуло в мутный туман. И только конденсат, стекающий по стенам, возвращает мне прежний вид.

12:57 

Замок ведьм

За вырубленными в сером камне проемами закат, лучи солнца рыжие от пыли. Я в замке с летающими фигурками кукол-ведьм. Они вырастают из прозрачных черных шариков с переливающейся внутри ртутью. Шарики скользят вдоль пола и звенят при столкновении. Ведьмы смеются. Их смех похож на бьющееся стекло. Шуршат оборки шелковых платьев. Они прекрасны, эти ожившие куклы. Прекрасны и холодны. Они хотят меня убить. Ведь я живой. Но я тоже умею летать. Мы ловим друг друга, они меня, а я их. Я отворачиваю фарфоровые головы на 180 градусов, летать задом наперед не очень-то и удобно. В отчаянии они кусают меня за пальцы. Ртутные шарики питаются упавшими каплями крови. Ведьмы смеются. В окнах они развесили пропитанные клеем сети, пытаются поймать меня словно муху. Но я вижу их уловки. Главное не тяжелеть и не падать. Главное не засыпать.


17:13 

Сегодня снилось море. И как я в него падаю спиной. И как оно меня держит, а я лежу и ничего совсем не вешу. И как плаваю, и ныряю, и какое оно теплое и мокрое, и сине-голубое, и на масло похожее. А берег был ярко-желтый, песок, скалы и жаркий ветер.
А самое интересное, что сюжет сначала развивался совсем другой, но мне он не понравился, я решила упасть в море, и упала. Редкий сон, из тех, когда понимаешь что спишь, и все меняешь как хочешь.

10:31 

Мечты

Тело:
Есть место, где умирают мечты, их кладбище у ветвистого дерева,
И ветви, склонившись у самой воды, рыдают над тем, что кем-то потеряно.
У юноши, что плывет по пруду, тоска в глазах светится серыми нитями,
В убыток продать можно только мечту, не зная об этом, он искал себе выгоду.
Есть место, где умирают мечты. Рассвет разгорается бледною краскою,
И заметает ветер следы, и тени крадутся, взирая с опаскою.

Пир:
Потеряно то, что уже не вернешь,
уже не вернешь, что однажды потеряно.
Держись за нее, ту, которой живешь,
как бисер рассыпется, не соберешь.

Мораль:
Начало конца – первое мнение, и не старайся быть кем-то, а будь.
Так неподъемно бремя сомнения, так просто идти, если это твой путь.


11:13 

Биопатогенн.

Это зоны разлома земной коры или проклятье?
Изнутри пробивается страх, теряется ощущение времени и пространства.
Ноги становятся ватными, кружиться голова, хочется лечь на пол, уснуть.

- Здесь у нас под спортзалом раньше был бар. Только его быстро закрыли. Место такое гиблое. То изнасилуют кого, то насмерть забьют. При мне за год так два случая было. Вообще сюда мало кто заходит, но если заходит, то добром не кончается. Студентка одна с нашего курса тут погибла. Мы с ней встречались тогда. Что отмечали, не помню. Выпили, ну не так чтоб на ногах не стоять, а для настроения. Выходим. А я с ней поссорился как раз. Ну я сзади иду, она впереди. Доходим до этого места, и ни с того ни с сего ноги у нее заплетаются, она через парапет перевешивается и в яму. Я мигом протрезвел. Две недели и конец ей. А второй случай с иностранцем случился. Напали на него студенты тут же, под самым спортзалом, и забили насмерть. Кого и посадили потом, а жаль, хорошие были ребята. Бар, известное дело, закрыли, но это к лучшему, не дело это.
И все равно по утрам здесь находят дохлых бомжей, про них даже не говорят, они что есть, что нет. Все потому, что раньше в этой яме трупы сжигали, а в войну и людей тоже. Нечистое место. Я сам стараюсь мимо не ходить и тебе не советую.


17:24 

Остатки

Ты растаял с последней слезой, оставив по себе темные пятна на одежде и боль внизу живота, нудно-блеклую тошноту по утрам и общее чувство недовольства проснувшейся золушки. Сквозь припухшие веки я пытаюсь уловить тонкую струйку песка, сухой шорох которой, жарко дыша, подгоняет ленивые мысли. Окружающие предметы постепенно обретают прозрачную округлость, уплывая от меня по мере приближения. Думать не хочется вовсе. Синяя любимая чашка выскользнула из рук, острые, небрежные осколки на полу – вот и все, что осталось.


12:12 

С НОВЫМ ГОДОМ!!

Счастья, удачи, любви и свинских настроений в Новом году!!

12:27 

ДАР / сон,который я обещала

В желтом мареве смога миражем висит громадина завода, разъеденная временем, полинявшая от ржавчины. Пропахший химикатами воздух выедает глаза. На высохших трещинах земли мертвые негативы травяных скелетов. Застывшие лужи водоемов с раздирающим носоглотку маслянисто-бензиновым вкусом краски невозможной радугой отбивают стоящее в зените беспощадное солнце. Нет ветра, воды, нет жизни. Только отдаленный гул работающих под землей механизмов. Оборудование – единственное, что здесь по настоящему живо. Еще - призраки. Уставшие от безумия недостающим ветром носятся они по округе, не в силах пошевелить ни травинки в унылом ландшафте. Их голоса - единственное, что осталось от навсегда забытого прошлого. Как заведенные, тихо и мучительно нашептывают они то, что лучше не слышать, чтоб не сойти с ума. И я закрываю уши руками, но поздно, под веками уже разгорается свет красной травы, и в голове звучит голос, неестественно хрипло и тонко: «Бесполезно, все бесполезно».

Ужас, холодный озноб и ватные ноги, все залито красным. Не могу даже бессмысленно крикнуть, мои мысли перепутались с чужими, голосовые связки не реагируют, смех раздирает наполовину, но смеюсь не я. Усилием воли пытаюсь выкинуть чужака, но получаю в ответ боль. «Не сопротивляйся, я ведь могу вести себя и по-другому. В эти голодные края редко кто забредает, только представь битву за тебя, разворачивающуюся в твоей же голове, либо - расслабься, доверься мне, и, пока светло, я смогу заглушать твою жизнь своей тенью. Твой выбор». Изнутри холодом прорастает страх. Давление усиливается, раскалывает мозг, путает мысли, надо дышать или нет, я начинаю задыхаться. Рассудок, трещащий по швам, вывешивает белый флаг и тотчас пелена спадает с глаз.

Передо мной, просвечиваясь насквозь, зыбко колышется некто затененный лишенный красок. Обаятельная улыбка, глаза горят кошачьим огнем, на вид ему лет десять, таких до дня Большого взрыва на заводе держали нелегально. Где-то рядом покоятся его мертвые кости, призраки сентиментальны и не отходят далеко, то, что их породило, приковало к костям, вернее к тому, что от них осталось, как к магниту, в конце концов, и те и другие только память.

«Пора сказать зачем ты пришла, сюда не приходят просто так». Но голос по-прежнему мне не принадлежит, ни звука не проходит сквозь сжатое горло. Призрак улыбается, его это забавляет, по моим щекам текут слезы, его улыбка становится шире. Насладившись моим отчаянием, он делает шаг навстречу, и, легко, словно кого-то из нас не существует, проходит в меня. Вдевает свои холодные руки в мои, примеряет, будто платье, поворачивается, завязывая внутренности в тугой узел, заставляя беззвучно кричать, вытягивается, раскаленным льдом касается головы, и я падаю в оглушающую темноту со стремительно сворачивающимся в точку светом.



Земля как стена стоит вертикально. В голове оглушающе пусто. Сил нет, меня словно выжали до последней капли, оставив лишь тонко натянутую кожицу. С трудом сажусь, тело вроде бы цело, синяки и царапины не в счет. Не знаю, сколько я была без сознания, но видимо достаточный срок, чтобы протянулись длинные тени заходящего солнца. Неизменно спокойствие заката, такой же как вчера и точно такой же как завтра, надеженый и предсказуемый он - точка отсчета мыслей. Я вспоминаю все, но память не приносит облегчения. Призрак не исчез, он рядом, и стал плотнее, ярче: «В тебе было много жизни, на ней я буду гореть еще долго. Мы поменялись местами, от страха перемен ты потеряла волосы, я смешал их с землей и сплел рубашку, носи ее и твое желание исполнится, у тебя будут дети. Силы на обратный путь даст тебе инстинкт самосохранения. А я ухожу. И тебе больше здесь делать нечего, разве что…» Он не заканчивает и испаряется, рядом со мной лежит рубашка.

О чем он? Дети это то, что было когда-то, то чего никогда не будет ни у меня, ни у кого-либо из живущих, то, что потеряло смысл, и понятие о чем скоро выветрится само собой. Усталость тяжестью наваливается на меня, не хочу, не могу об этом думать. Я провожу рукой по волосам, единственной моей ценности, - их больше нет, пальцы касаются голого черепа, - и одновременно слышу дикий голодный вой за спиной. Сколько тут собралось призраков, тысячи, сотни тысяч? Мальчишка был прав, силы нашлись. Они гонят меня перед собой, зловеще провожают до границ города, дальше им хода нет. Призраки знают об этом и воют так тоскливо и протяжно, что замирает сердце. Я прячусь в спасительных развалинах, ныряю под покореженную балку, из-под которой на меня смотрят злые угли Пожирателя, он водит ушами, нервно бьет крысиным хвостом, но все же, пока еще, уступает дорогу.

Лишь дома, в норе, вырытой в горе мусора и им же обставленной, среди синтетических тряпок и привычных пластиковых форм, я одеваю рубашку. Шелковистая, она сама облегает меня, плотно, может быть слишком, обнимает, нежно лаская, сотней точечных укусов протыкает кожу, врастая в нее. Я пытаюсь сорвать ее, но не могу, она живая, и похоже приросла намертво, как вторая кожа. Мои же, длинные вьющиеся волосы вместо головы прорастают на груди, плечах, спине, животе и ногах. Лишь руки, шея и голова остаются свободными от них. Теперь я – животное.



Через неделю у меня начал расти живот, быстро как на дрожжах, и через два месяца, словно кошка, я родила два камня. Они мои дети, мои и мальчика-призрака. Я ношу их в пластиковом контейнере, укрывая от ночного холода тем, что когда-то служило одеждой. Теперь я больше не нуждаюсь в одежде, еще один плюс – мои дети не просят кушать. Надо мной все смеются, и, бывает, кидают в меня камнями. Но я не держу обид, ведь у них нет ни теплой шерсти, ни детей. Им не выжить в этом мире, их можно только пожалеть.

19:33 

В воскресение был поэтический вечер.

Собрались в основном женщины, причем все свои. Таких как я, стихов не пишущих не было. Я сразу почувствовала себя не по себе. Правда были музыканты, опухшие, но это также комфорта не несло. Начали читать. Подряд человека три про кровь, смерть и то, как тяжело живеться. Мне стало скучно и я выпила джина. Потом еще. Потом была женщина со стихом про то, как она хотела стать коньком-горбунком, что хоть как-то оживило. Потом опять стандартные смерть кровь, любовь, вены, у тех кто постарее плюс стирки и дети. Я не выдержала и выпила еще джина. Комфортнее не стало, но кто-то, лица не помню, начал мне его подливать. На меня начали коситься. Я еще джина. В итоге помню человек десять, а их было тридцать, и из стихов ни одного. Ночью был вообще полный аут, каждые полчаса просыпалась попить водички и посмотреть на часы с радостной мыслью - до утра еще далеко, протрезвею. Но на работу в понедельник выйти было не судьба. Утром руки не чувствовали, а ноги не держали. Мрак.

МЕСТО

главная